В настоящее время в Китайской Народной Республике ученые попытались найти место гибели этого выдающегося борца за справедливость и счастье народа и соорудить ему памятник в Цзюгуншаньских горах. Президент Академии наук КНР известный историк Го Мо-жо составил надпись для этого памятника. Однако подлинное место гибели Ли Цзы-чэна установить трудно, недаром в различных источниках и даже в одном и том же официальном источнике приводится несколько противоречивых рассказов о его гибели.

То оказывается, что он был убит во время стычки в горах, то покончил с собой, очутившись в совершенно безвыходном положении, то умер от болезни и его племянник Ли Го предал его труп земле с почестями, подобающими императору, то, наконец, на истлевшем трупе неизвестного правительственные войска обнаружили регалии императорской власти, которые могносить только Ли Цзы-чэн, и решили, что это он. Многочисленность вариантов лишь свидетельствуют об их недостоверности, а главное — о том, что народ не выдал своего любимого вождя ни живым, ни мертвым. Гибель Ли Цзы-чэна оказалась сокрытой от глаз неприятеля, никто не донес о его смерти, а труп вождя был тайно похоронен из боязни, чтобы враги не осквернили его, что по средневековым китайским верованиям считалось тяжелым несчастьем. Впрочем, народ оптимистичен, ему нелегко поверить в гибель своих защитников и героев, возможно, поэтому и возникла легенда о том, что Ли Цзы-чэн не погиб, а ушел в буддийский монастырь и скрылся в нем. В народном эпосе сложилось много вариантов трагической кончины Ли Цзы-чэна, но в устных сказах излюбленным был тот, который сообщал слушателям, что жив их вождь, что он еще придет сражаться с угнетателями народа. В этом также выразилась любовь народа к вождю и всем крестьянам-повстанцам. [...]

Политика маньчжур имела своей целью помешать борьбе повстанцев. Так, Цины оповещали об отмене всех налогов и недоимок минского времени и долгов, которые были сделаны за время существования повстанческой власти. Нет никакого сомнения в том, что собрать эти долги они не могли, а если бы только попробовали, то поплатились бы головой. Доргунь прекрасно учел значение такого рода деклараций и давал щедрые обещания крестьянам и горожанам. Был обнародован специальный манифест, где цинский император обещал не притеснять народ, быть милостивым, оказывать содействие и помощь. И уж, конечно, объявлялась широкая амнистия всем, кто уйдет из лагеря восстания.

Все это не могло не возыметь действия и вело к резкому уменьшению повстанческих сил. Остатки лицзычэ-новских войск отошли еще дальше на Запад, в Шэньси, и сделали своей главной ставкой г. Сиань. Повстанческое руководство пыталось сохранить порядок в провинции, но слишком часто встречало противодействие. Не только феодалы, чиновники, военные, но и зажиточные горожане сделались их активными противниками. Положение становилось все более напряженным. [...]

Именно в раздробленности сил, в том, что феодалам на юге удалось удержать власть, а повстанцы не сделали попытки объединить свои силы, заключалась роковая слабость защитников независимости Китая. Если бы Чжан Сянь-чжун пожелал действовать с Ли Цзы-чэном совместно или если бы он повел войска на Нанкин, где засели феодалы со своим Фу ваном, маньчжурам мог бы быть нанесен сильный удар. Ли Цзы-чэн со своей стороны не убедил сычуаньских повстанцев прийти ему на помощь. Правда, он пытался установить связь с У Сань-гуем, предлагая совместное выступление против «северных варваров», но У Сань-гуй решительно отверг его предложение и послал в Пекин донесение о своей верноподданнической преданности цинскому императору.

Маньчжурские феодалы и дальновидный регент мальчика-императора князь Доргунь воспользовались раздробленностью сил и многочисленностью лагерей в Китае. [...]

Поход Чжан Сянь-чжуна был обычным походом партизанских отрядов, поддержанных крестьянами, а иногда и городскими низами. Нигде после Чанша Чжан Сянь-чжун не делал попытки закрепиться. Найдя в этом краю незнакомые природные и бытовые условия, а также иной диалект, он быстро повернул на север. Весной 1644 г. Чжан Сянь-чжун уже направлялся по левому берегу вверх по Янцзы в Сычуань. Когда Ли Цзы-чэн оставлял столицу империи, Чжан Сянь-чжун вступал в Чэнду — главный город Сычуани. Здесь повстанцы под его главенством начали создавать свое государство, провозгласили Чжана правителем, а в декабре 1644 г. императором Великого Запада. Чэнду получил название Западной столицы. В Сычуани образовалось самостоятельное государство, началось формирование органов правительственной власти и административного аппарата. [...]

Летом 1644 г. в Китае возникла довольно сложная обстановка.

После оставления Пекина повстанцами город уже через день заняли маньчжуры. Вось-мизнаменные маньчжурские части без помехи вступили в древнюю китайскую столицу, и проводниками и помощниками им служили У Сань-гуй и пекинские реакционеры. Первой заботой маньчжур было утвердиться в столице и обезопасить себя в этом городе. Подошедшие части их войска в огромном Китае могли показаться небольшой горсточкой, так как достигали приблизительно 80 тысяч воинов. Но сила их была в союзе с китайскими феодалами и в несвязанности повстанческих сил. Достаточно отметить, что никаких нападений на Пекин не было предпринято. [...]

24 мая состоялось генеральное сражение. Ли Цзы-чэн со своим штабом, наблюдая с холма за полем боя, руководил действием войск, находясь в полнейшей неизвестности о замыслах неприятеля и о заключенном договоре. Повстанцы, у которых всегда было много лазутчиков, впервые оказались в неведении и не предусмотрели событий. Битва сулила им победоносный конец, уже дрогнули смятые ряды неприятеля, уже многие обратились в бегство. Тогда-то, огибая правый фланг, на поле боя потекла маньчжурская конница и внезапно врезалась в ряды сра-; жавшихся. В завязавшейся схватке дрогнули повстанческие отряды, не выдержали натиска конных сил неприятеля, отступили, обратились в бегство. Лю Цзун-минь, тяжело раненный, во главе небольшого арьергарда продолжал сражаться, прикрывая отход главных сил. Повстанческие части собрались в городе Юнпине. Ли Цзы-чэн начал переговоры с У Сань-гуем, согласился удовлетворить его требование, выдав ему плененного повстанцами сына последнего императора Чжу Ю-цзяня. Со стороны У Сань-гуя это был лишь прием, имевший целью выиграть время, пока подойдут вызванные из Маньчжурии свежие войска. Получив наследника минского престола, предатель продолжал наступление. [...]

Господствующий класс, понеся жестокое поражение, нашел в себе силы для дальнейшей борьбы. Феодалы рассчитывали, видно, что повстанцы, вступив в Пекин, будут ослеплены его богатствами, а повстанческие вожди станут ленниками великолепнейших императорских дворцов и быстро переменят свои взгляды, соблазненные могуществом власти и сказочной роскошью запретного города, который стал их местом пребывания. Но этого не случилось. Ли Цзы-чэн и другие предводители и военачальники продолжали жить и одеваться скромно, соблюдали строгую дисциплину в своем главном штабе и войске и следили за порядком в городе. Не существует даже намека на то, что они изменили своим принципам, смягчили классовую политику, пошли на примирение с феодалами, подверглись феодальному перерождению. Военный, даже боевой дух продолжал господствовать в лицзычэновском войске. В столице стояло много солдат, но это была только часть миллионной армии, достаточно сильная для несения охраны, но не слишком обременительная для населения. Остальные соединения были расквартированы в лагерях, а больше всего стояли в городах, особенно в крепостях северного пограничного района. [...]

Отношение повстанцев к жителям Пекина было дифференцированным и классово направленным. Созывая старшин улиц, кварталов и других городских организаций, они выясняли нужды беднейшей части населения и, как можно предположить, оказали воспомоществование беднякам и остро нуждающимся. Они поддерживали торгово-промышленные круги. Когда во дворец пришли представители ученых, повстанческие руководители велели им вернуться домой и мирно заниматься своим делом.

В Пекине, естественно, находилось много служащих, высших и низших чиновников. Все они оказались отстраненными от своих должностей, большинство скрывалось, некоторые бежали. Повстанцы издали приказ явиться во дворец и объявить свои имена, звания и должности. Все те, кто стал бы противиться приказу и не пожелал явиться, должны были подвергнуться осуждению и строгой каре, а члены семей скрывающихся придворных чиновников осуждались на казнь. Вместе с тем давалось обещание, что из числа явившихся будут отобраны более образованные и способные к работе и определены на новые должности. В назначенный день сановники и чиновники» явились и, судя по мемуарам, страшно унижались и лебезили перед новыми властителями. Только 26 человек демонстративно покончили с жизнью, не желая подчиняться мятежникам. К их памяти повстанцы отнеслись с полным уважением и оберегали их семьи. Зато остальным пришлось претерпеть много унижений, публичного лишения чинов и званий и прочего. [...]

Повстанцы старались показать путем агитации, воззваний и песен цели своей борьбы, превосходство принципов и устанавливаемых ими порядков над минскими, а также превосходство их войска над войском феодалов. В прокламациях говорилось, что армия их «… человеколюбива и справедлива. Не насилует женщин, не убивает безвинных, не грабит имущества, не трогает даже мелочи (остенного пуха на колосе)…» И действительно, солдаты и командиры подвергались за самоуправство и насилие тяжелым наказаниям. Смертная кара грозила воину, который на коне проскакал по засеянному полю, потоптав всходы, а также и тому, кто украл у крестьянина хотя бы курицу. Повстанцы делили и раздавали имущество князей, но заставляли уважать и беречь собственность простого народа. Естественно, что лагерь восстания стал представлять собой непреодолимую силу. [...]

Крестьянское войско достигло необыкновенной быстроты передвижения и организованности в военных мероприятиях. Повстанческое движение не только выросло организационно, но значительно повысился и его идеологический уровень. Совет вождей гораздо четче, чем.раньше, определил свои задачи и ставил себе далеко идущие цели. Политика в основном была направлена на улучшение положения крестьян, а также и горожан. Наиболее злостных представителей господствующего класса истребляли физически, оставляя жизнь тем, кто соглашался сотрудничать с восставшими. Более четко формулировали повстанцы свое отношение к минскому императору, сановникам, минскому правительству и властям в целом. В одной из прокламаций говорилось: «Гуны и хоу едят мясо и одеваются в шелка *, а император считает их своей надежной опорой. Евнухи все неразборчивы и глупы, а император использует их как уши и глаза. Число брошенных в тюрьмы все более увеличивается, а те, кто получил звания, и не помышляют исполнять свой долг. Выжимание податей становится все тяжелей. Народ ненавидит императора и готов погибнуть, чтобы и он погиб». [...]